Стены уже покрылись лишайником; он окаймлял каждую фаянсовую плитку зеленой бахромой. Лиз дошла до поворота. Афиши, наклеенные на стены, плохо переносили длительное пребывание в воде. Они топорщились, образуя мягкие припухлости. Достаточно малейшего волнения, и они лопнут, как мыльные пузыри. А потом эти бумажные лохмотья плавают под водой, напоминая расчлененных медуз. Девушка с отвращением продиралась через этот лес из размокшей бумаги, то и дело прилипавшей к переднему стеклу шлема. Завихрения, создаваемые воздушными пузырьками, будоражили этот бумажный рой.

Лиз остановилась на перекрестке. Углубление в бетонной стене, прикрытое волнистым листом оцинкованного железа, говорило о том, что здесь когда-то находился газетный киоск. Указатели направлений, позеленевшие от мха, сообщали о различных маршрутах: «Вердонск-Мабрау», «Арц-Пеллман», «Кайзерин»… Лиз шла прямо к скелету парализованного эскалатора.

Там заканчивалась прогулка, начиналось продвижение по минному полю, спуск в преисподнюю…

Послышался звон металла, когда свинцовая галоша ступила на первую ступеньку шарнирной лестницы. Неподвижный эскалатор был уже не более чем длинным потоком ржавчины, рассыпающимся аккордеоном, пожираемым красно-коричневой пылью. Лиз сглотнула слюну, прогоняя тревогу, подступившую к горлу. Каждый раз, как к ней приходил страх, воздух приобретал отвратительный вкус, а звук вырывающихся из клапана пузырьков становился невыносимым. Она подтянула шланг и слегка подтащила к себе контейнер, чтобы он без помех следовал за ней.

Внизу ее ждал зал станции с платформами, туннелями, рельсами. Свет под плиточным сводом казался зеленее, чем в пролете. Насыщенная бактериями вода была мутнее, перспективы искажались, все предметы оживляла постоянная дрожь. Пластмассовые скамьи и автоматы, когда-то торговавшие жевательной резинкой, словно тряслись от едва сдерживаемого страха, как напуганные животные, забившиеся в угол клетки.